Художник-портретист

ЖИВЫЕ
КАРТИНЫ

13-10
ЕВГЕНИЯ ШАДРИНА-ШЕСТАКОВА
Ш
Отправляя данные, вы соглашаетесь с политикой обработки данных
Евгения Шадрина-Шестакова — живописец-монументалист, член Союза художников России. Окончила Новосибирское государственное художественное училище (театрально-декорационное отделение) под руководством Владимира Фатеева. Затем — Новосибирскую государственную архитектурно-художественную академию на отделении монументально-декоративной живописи под руководством профессора Михаила Омбыш-Кузнецова.

Евгения отмечена множеством наград, а ее картины хранятся в Новосибирском государственном художественном музее и в частных коллекциях России и за рубежом.
Несмотря на большую любовь к театральным декорациям и оформлению масштабных общественных пространств, Евгения знаменита как портретист. Художественные серии «Мужчина и скотч», «Стаканы», «Снегири» и «Девочка» стали ее визитной карточкой и самыми узнаваемыми картинами далеко за пределами родного Новосибирска. Характерная прямолинейность высказывания на полотнах, понятный смысл и «текст послания» зрителю стали характеризовать этого автора как открытого и очень добродушного человека, любящего жизнь и окружающих его людей. О том, почему толпа не может быть серой массой, напитывается ли помещение человеческой энергией и почему картины у художника должны быть авторскими — рассказала Евгения Шадрина-Шестакова для Lisitsa.Pro.

Мария Лисица
Интервьюер (М.Л.)
— Насколько я знаю, вы родились в Новосибирске. А как попали в художественный мир?
— А я из него и не выходила! Думаю, моя жизнь стала логичным продолжением моих детских мироощущений и жизней моих родителей, ведь дети — это ниточки, которые все тянут за собой. Мой отец поступал в свое время в архитектурный институт, но не сдал математику, а просто художественных институтов тогда не было. Его дед, в свою очередь, в 1930-50 годах собирал открытки с изобразительным искусством, их я всегда рассматривала с восторгом. Другой дед работал в камнерезном институте, и у него я провела все детство в Грузии. Он был практически «Леонардо да Винчи» — все время придумывал различные инженерные штуки, обладал потрясающими способностями, которые, по сути, ему не пригодились — он работал обыкновенным сварщиком.

Сама же я родилась в 1976 году в Ленинском районе Новосибирска и жила у бабушки на «Затоне» (Микрорайон в Ленинском районе города, который получил свое название от затона, используемого как кладбище старых речных судов. — М.Л.), но почти все каникулы я гостила у дедов в грузинском городке Кобулети на Черном море.

Евгения Шадрина-Шестакова: «Журнал «Ёжик»
Фото из личного архива
И сейчас это моя боль, что я абсолютно «морской» человек, а живу без моря. Навсегда запомню эти маленькие домики, разрушенные потом войной.

Там, в Кобулети, наш дворик окружали пяти— и четырехэтажные дома. Это такой специфичный грузинский двор, через который натянуты веревки, где сушилась кукурузу, а на столе всегда стоял кофейник со свежим кофе. А посередине двора — аккуратненький домик, чудно отделанный камушками. В детстве он казался мне большим, но на самом деле, это была мастерская художника — старого мастера, получившего в свое время художественное образование, но так и не добившегося признания. Летом он писал картины на пляже. Пока бабушка и дедушка работали, я гуляла сама по себе — и все время заглядывала к нему в окна. Интересно, что при этом мы с ним никогда не общались.
Это были те тонкие моменты, которые формируют нас, нашу основу.
Евгения Шадрина-Шестакова.
«На красной подушке»
Потом эти моменты стоят всю жизнь перед глазами и продолжают питать эмоциями.

Позже, когда я уже пошла в школу, мы перебрались в Новосибирске с левого берега на правый — почти в самый центр, но я вернулась на Левобережье снова, когда мне уже дали здесь свою мастерскую: сначала на ОбьГЭСе, а потом на Блюхера.
— Вас не пугала долгая дорога из центра до ОбьГЭСа, который находится практически за городом?
— Нет, когда я садилась в маршрутку, то испытывала только счастье от того, что еду в свою мастерскую. И уже неважно, сколько нужно было до нее добираться, главное, что есть свое отдельное рабочее место. Людям других профессий, наверное, сложно это понять, потому что они приходят на работу, и у них, как правило, уже все готово. А у художника рабочее место — это его головная боль.

После института моей мастерской была кухня в «хрущевке» размером 3 на 3 метра. Какой формат картины можно позволить себе в таких условиях? Только самый малый.

Мастерскую в мансарде мне дали почти 8 лет назад, когда я носила Марью на 8 месяце беременности и должна была работать в соседней мастерской с Аленой Залуцкой (Художник-керамист. — М.Л.) на улице Большевистской. Мы даже начали там белить помещение, сделали арку над входом. Помню, в это время вместе с ней мы еще и расписывали большую стену для детского центра «Лукоморье». А потом мне неожиданно предложили бывшую мастерскую художника Юрия Катаева (Художник-монументалист, умер в Новосибирске в возрасте 79 лет 5 июля 2011 года. — М.Л.). Марье было уже 2-3 месяца, когда я вместе с ней приехала знакомиться с вдовой Катаева. Дочь практически выросла в этой мастерской, потому что я сразу же заехала в нее и стала работать — другого выхода у меня не было, нужно было решать финансовые вопросы.

Мастерская почти не претерпела с тех времен изменений, я здесь даже настоящий ремонт так и не успела сделать. Лежит на полках наследство, которое никак не разгребу: либо ты рисуешь, либо убираешь.
— Вся эта атмосфера присутствия старых чужих вещей накладывает какой-то отпечаток на ваши работы?
— Конечно! Визуальный ряд для мастерской — очень важная вещь. Поэтому не знаю, сможет ли стерильная мастерская стать подходящим местом для живописи. Мне нужно, чтобы взгляд цеплялся, чтобы свет ломался на разных вещах, когда ты рисуешь, смотришь на холст.

Мастерская сначала тебя принимает, как животное человека, происходит пространственное знакомство, потом напитывает себя тобой, то есть ты отдаешь ей свою энергию, а уже потом начинает спустя время отдавать. Пространство начинает ждать тебя, помогает, подсовывает в нужный момент какие-то вещи, выручает, питает. Это как общение с людьми и взаимный обмен энергиями. И любые мастерские, где присутствует физический труд: часовые, обувные, столярные, кухни и другие подобные помещения — напитаны энергией. Там интересно, там своя энергетика, запахи, звуки, это живое пространство.
Для художника мастерская словно одежда — без нее невозможно жить и творить. Наверняка есть художники, которые могут рисовать при любых обстоятельствах, но я к ним точно не отношусь.
— Ваши картины изменились, когда вы сюда переехали? За исключением того, что они стали гораздо большего формата.
— Тут еще нужно рассматривать вопрос в разрезе временных процессов, хотя гораздо проще рассуждать о конкретных физических.

На трехметровой кухне с северной стороны у меня были такие картины, какие мне позволяло делать это пространство. На ОбьГЭСе был первый этаж с выходом на большой двор с солнечной стороны, где все время щебетали ребятишки, и там стали появляться уже другие картины. Первый месяц я сидела и смотрела в окно после северной стороны «хрущевки» и не могла поверить, что у меня есть солнце. И уже не важно, на какой маршрутке и сколько я добиралась, главное, что у меня появилось такое солнечное рабочее место. Я стала рисовать натюрморты.

А в мансарде моим преимуществом стали высокие потолки — до 5 метров. Я начала красить большие картины по 2-3 метра, какие-то составные вещи. К тому же здесь практически идеальный свет, даже зимой не нужно зажигать свет почти до 17 часов вечера.
— В мансардных мастерских обитает множество талантливых новосибирских художников. Буквально по соседству с вами Виктор Бухаров — яркий представитель плеяды звезд акварелистов Сибири. Он часто критикует современность и апатичность горожан, вы согласны с ним?
— Виктор Семенович Бухаров — великий художник. Его критика нормальна и нужна — мы все работаем в одном цеху.
Для разных художников звучит разная критика, которая зависит еще и от его собственного настроения. Но с тем, что он говорит в отношении профессионального сообщества, я зачастую согласна — у него совершено точно выверенный глаз. Если художник долго находится в профессии, какой бы деятельностью он ни занимался, с каким бы материалом ни работал, нарабатывается такой опыт, что формируется довольно объективная шкала ценностей. И опытный художник сразу определяет, что по-настоящему ценная вещь, а что нет.

А то, что он называет Новосибирск городом мертвецов — это вообще его любимая критика, и здесь есть доля правды.
— У нас не так давно прошел арт-фестиваль «48 часов» при поддержке Гете Института, город ожил, многие старались попасть на отдельные локации выставки. Разве можно при таких обстоятельствах утверждать, что Новосибирск — город мертвецов?
— Если спросить у народа, у тех же студентов художественных заведений, то окажется, что о фестивале слышали условно 3 человека. Даже такое массовое, на наш взгляд, мероприятие оказалось отсутствующим для массы.
— Может, просто не хватило рекламы?
— Это была единственная выставка, про которую вообще была реклама.


У нас же ни одна выставка визуального искусства, будь то музейная, тем более Союзная — любого масштаба и значимости — не проходит с рекламой. В Союзе художников, например, даже такой статьи расходов нет!


У «48 часов» появилась хоть какая-то реклама, а значит, появился свой зритель, который пришел в определенный пункт и что-то увидел (На фестивале были задействованы несколько площадок, на каждой — своя программа показа предметов современного искусства. — М.Л.). Всё просто. Почему возникает город мертвецов? При огромной возможности информационного поля в Новосибирске визуальное искусство не получает и малой толики от него, в отличие от того же театра или музыки. У нас не принято говорить по ТВ или в газетах об открытии выставки, особенно если она проходит не в государственном музее. «Это же реклама для них будет, они на этом деньги заработают!». А это, по их мнению, допустить нельзя.

Например, в арт-центр «Красный» на открытие выставок не приходит ни одна съемочная группа. А ведь люди из «Красного» делают проекты на свои собственные деньги, устраивают детские фестивали с единственным в области конкурсом детского рисунка. В нашем регионе больше никто этим не занимается. Они ездят по деревням, развозят карандаши, краски, собирают рисунки, делают выставку с вручением подарка каждому. И все это из своего кармана. Потому что есть понимание, что эти маленькие талантливые люди больше никак не смогут попасть на выставку в город. А в новосибирском медиапространстве рассуждают так: «Зачем мы их будем рекламировать?».
— Я знаю, что арт-центр «Красный» и Союз художников сотрудничают, и вы им помогаете с экспозициями.
Как бы они ни крутились, все равно нужен профессиональный советчик. Это сотрудничество не одного года, и стоит отметить, они делают качественные вещи с точки зрения экспонатов и подачи материала. Скоро приезжает художник из Владимира и привозит потрясающе красивую живопись. Для нас, художников, это так важно — смотреть друг друга, ведь мы из-за больших размеров страны так удалены, что очень редко соединяемся.

Выставки в арт-центре длятся не неделю и не две, а гораздо больше, действуют экскурсии для детей, а самое главное — нет такого отношения к посетителям, как обычно: не там встал, не так выдохнул.

Выставка в арт-центре «Красный». Фото из личного архива
У кого как, а у меня от такого подхода, когда ничего нельзя, сразу истерика начинается. Где показывают искусство, обязательно должна быть любовь к тому, что показывают, особое отношение!
Не так давно у меня была выставка в Томске, затем в Новокузнецке. Какие же там музеи, просто «лялечки»! Понятно, что теремочек, небольшое здание, но с какой там все сделано любовью, собрано все по копеечке!

А какой музей в Кемерово! У меня там была персональная выставка в 2016 году, которая совпала по времени с празднованием дня рождения Сбербанка. Тогда по всей стране отмечались празднества, и банк предложил некоторым музеям отметить день рождения у них в виде бесплатных посещений для горожан, экскурсий, открыть запасники. За все было бы заплачено «именинником». Интересно, что директор кемеровского музея тогда согласился на празднование этого дня рождения, а новосибирского — отказался.

Или снова музей в Новокузнецке. У них есть специальный человек, занимающийся продвижением выставок в интернете: ведет рекламу, устраивает конкурсы, пишет анонсы, снимает видеоролики. Они там хорошо понимают, что выставка — это не разовая история с открытием, над этим работать надо. В Сибири закономерно человек узнает, что открыта выставка только на второй неделе. Спустя неделю могут позвонить, чтобы уточнить — как приобрести билет. Мы в Сибири тормозим — зимой холодно и темно, и пока до нас дойдет весть о каком-то событии, то оно уже готовится к закрытию, а летом мы пытаемся поймать хоть какое-то количество солнца — и поэтому почти никуда не ходим. Эти все нюансы нужно учитывать при организации выставок и их рекламе, значит, нужны специальные люди, которые этим бы занимались.
— Как же вы все-таки попали в живопись?
— Все дети любят в детстве рисовать, а я просто не перестала этого делать. Ясно, что это лукавый ответ, конечно же, у каждого из нас есть подготовленная среда. Все наши жизни складываются из каких-то предшествующих этому этапов. В моей семье всегда были связи или попытки связаться с искусством, которые ничем не закончились. Но мне повезло родиться в этом поле, с этими потенциями, что в итоге предопределило мою жизнь.
Если говорить по-простому, то все было банально, без каких-либо взлетов или падений. Сначала мама отдала меня в музыкальную школу, но поскольку возить туда меня вместе с младшим братом было трудно, то я прозанималась всего 2 месяца — и на этом все закончилось. Как и всех детей, меня пытались записать еще куда-нибудь, поэтому потом были недолгие занятия художественной гимнастикой и даже немного айкидо.

А позже я сама стала ходить в ближайшую изостудию, располагавшуюся в ДК «Строитель». В том самом Доме культуры, за который сейчас идет борьба по сохранению настенной мозаики. А я каждый день ходила мимо этой мозаики и смотрела, как по-разному на нее ложится свет. Вот она, культурная среда! У меня была замечательная преподавательница: если ребенок не хотел рисовать академические задания, то она не заставляла, как это делают в художественной школе. Она наблюдала за моими свободными композициями и уже тогда, в 3 классе, сказала, что я буду художником-портретистом.

Дальше я пошла в художественную школу, где был совершенно другой подход к обучению — никто не спрашивал, хочу ли я рисовать или нет. Нас просто заставляли, и если мы проходили через все это, то с гордостью могли говорить, что действительно хотим стать художниками. Но не успев окончить художественную школу, я поступила в 15 лет экстерном в художественное училище на театральное отделение к Владимиру Афанасьевичу Фатееву (Заведующий театрально-декорационным отделением Новосибирского государственного художественного училища. — М.Л.). И получила там действительно шикарное образование!
— Но поступать-то вы шли на отделение дизайна. Не прошли на него?
— Нет, я попала на дизайн. Конкурс был всего 4 человека на место, и я прошла. Но в нашей жизни все соткано из очень тонких моментов. Произошло следующее.


Представьте: весна, я беру свои рисуночки и несу их в училище, которое находилось тогда на третьем этаже Художественного музея. Это был целый этаж совершенно райского места, удивительной атмосферы. Все те неблагоприятные бытовые условия с одной раковиной в единственном санузле на самом деле были благоприятными.


Потому что в очереди на промывание кисточек собирались старшекурсники, а рядом с ними стояли еще робкие первокурсники и могли слушать обсуждение задач старших ребят. Огромные помещения, отданные под мастерские, были прикрыты тканями, за которые можно было заглянуть и увидеть, как красят с натуры. И вот я прихожу со своими картоночками, раскладываю их перед преподавателем рисунка Натальей Владимировной Олешко и спрашиваю, стоит ли мне поступать на ее кафедру. Я хотела узнать, не ерунду ли я ей показываю, а она поняла вопрос иначе и рассказала старый анекдот про мужчину, который спрашивал у друга совета — жениться ли ему, и которому ответили, что если он сомневается, то не стоит. Так я и оказалась у Фатеева.

Помню, прихожу домой в тот печальный 1991 год, когда начались проблемы в Грузии и деды были вынуждены уехать оттуда, и рассказываю, что поступила на театральное отделение.
А дедушка мне говорит: «Мало того, что ты в художники пошла, так еще и на театральное».
Фото: Мария Лисица
Но Владимир Афанасьевич оказался тем человеком, который «сорвал» мой мозг и научил меня театру. Все это удачно легло на мой тогдашний возраст — 15 лет. И хотя это было огромным подарком судьбы для меня, окончив училище, я не стала заниматься театром.
— Что же такого произошло, что вы отказались от театра?
— Театральная среда — это такая довольно жесткая игра. Если хочешь работать с театром, то нужно прорываться, заводить знакомства, участвовать в совместных вечеринках — и тогда, возможно, найдешь своего режиссера. А если в театре у художника нет союза с режиссером, то там нечего делать. Художник создает тело для спектакля, а режиссер этот спектакль воспроизводит. Взгляд на постановку у художника и режиссера должен быть единым, и если так не случилось, то это уже не театр. У меня такого союза на тот момент не состоялось, и я все обрубила. При этом я очень люблю все то, что делается с пространством, это прямо «вкуснятина» для меня такая! Но что ж, не сложилось, так не сложилось.

Но у меня было поставлено несколько спектаклей. Один из них мы делали с художником Андреем Курченко в театре «Красный факел», другой — с руководителем удивительного детского музыкального театра Владимиром Калужским.

К тому же художественное училище — это среднее специальное образование, с которым нельзя стать главным художником театра. По документам мы вообще декораторы, хотя учились на художников-постановщиков.
А это означает, что надо сидеть в цеху и делать декорации по чужим эскизам. Мне нужен был специфический театр, который был бы абсолютно моим — мне хотелось делать то, что я хочу делать.

Поэтому надо было получать высшее образование, что я и сделала, отдав документы на монументально-декоративное искусство в Новосибирскую государственную архитектурно-художественную академию. Это был второй набор, и я попала в ту самую живительную атмосферу, как в училище. Самое начало кафедры, все новое, все — и преподаватели, и студенты — пылали. Сердце творчества.

Автор фото: Диана Салацкая
— Театр оставил свой след в вашем видении искусства?
— Если тебе сшибают напрочь мозг, и у тебя появляется структура — что такое театр и игра, то невозможно без изменений сознания. Произошло понимание по замене вещей, когда ты вычленяешь и помещаешь в декорации те самые, правильные и необходимые предметы. Ведь на сцене нет случайностей.
Если мастерская станет сценой, то стакан превратится в тот самый стакан, который я крашу. Если останется просто мастерской, то это будет стакан, из которого всего лишь пьют воду. Ни один декоратор не оставит вещь случайно, значит, между предметами есть связь. И вот тут начинается игра.

Когда ты видишь, как это красиво, то понимаешь всю суть и гармонию театра. Понимаешь, что в отсутствие сцены и зрителя в жизни происходит то же самое: весь мир действительно безумно гармоничный, из него можно вытягивать события — словно нити.

Поэтому, конечно, театр никуда не ушел, и он является основой того, что я делаю. По сути, я не живописец. У меня нет живописного образования — я художник театра и художник-монументалист. И эта специализация дает возможность работать с пространством, огромной плоскостью, с людьми. Станковая живопись — это выставки, где работаешь с отбором, а монументальное произведение принадлежит всем, и ты обязан сразу понимать, насколько разным будет зритель, которому может что-то не понравиться. Поэтому нужно создавать максимально ясное высказывание, в некотором смысле выхолощенное, чтобы оно давало нужную информацию каждому, кто хотел бы ее принять.
— Как же вы тогда пришли к портретам?

— Это мои творческие работы, которые появились у меня, когда я родила сына Артемия на первом курсе академии. В тот момент, в 1996 году, я поняла, что могу рисовать все, что хочу. Мой процесс обучения не закончился, но я уже тогда стала создавать свои не ученические вещи и устраивать персональные выставки.

Что касается монументальной живописи, то она меня поила и кормила и после окончания академии в 2002 году. Я умею делать стены — и умею делать их хорошо. Это можно назвать огромным опытом в различных областях психологии, умении работать с собой, выстраивать рабочие периоды, когда ты сам себе подрядчик.

— Что именно вы делали? Довелось получить большие государственные заказы?
— Нет, не довелось, думаю, что это не совсем нормально. Но как есть. В основном это были росписи стен в квартирах и общественных помещениях.
— Как вы думаете, желание пригласить к себе художника, который сделает правильно и красиво, это признак вкуса у людей? Или возможностей?
— Даже не вкуса. Тебя могут пригласить, понимая, что ты можешь сделать хорошо, что ты профессионал, но при этом история ничем не закончится, потому что человек будет не способен оценить этот профессиональный опыт. Со стороны заказчику может показаться, что работы художника заслуживают внимания, но потом, примерив их на себя, он поймет, что не готов их принять.

Долгое время я преподавала в академии — почти 9 лет, но в 2015 году ушла. И с этого момента ко мне пришло тяжелое осознание того, как же мало я сделала за эти годы. Да, я передавала опыт, но это была больше социальная функция. После трех дней работы в академии я возвращалась к холсту, и оказывалось, что начинаю все сначала. Потому что как только ты отошел от картины, опустил кисть, то сразу откатился назад, к обнулению. Нужно приложить огромные усилия, чтобы двинуться снова вперед, а они все уходят на то, чтобы остаться хотя бы на месте и не откатываться все дальше.
И когда ты стоишь на одной точке 10 лет — это ужасно. Как только я все это осознала, то сразу же ушла.
Фото: Мария Лисица
А теперь, если рассматривать мой опыт в академии с финансовой точки зрения, когда за ставку доцента я получала 9 тысяч рублей, становится еще ужасней. Я поняла, что мне надоели все эти стены, лютики-цветочки, а настоящую работу я делать не могу, потому что она не востребована заказчиками, а государственных заказов у меня нет. И наступил провал, пауза.

Слава богу, что этот вал частного «искусства» тоже прошел. Он, по сути, решал вопросы отсутствия качественного архитектора, когда оставалась пустая стена — и в голову ничего не приходило, кроме как позвать художника закрасить ее. Художник в итоге делает дорогую вещь, которая часто может быть дешево оплачена, до следующей смены обоев. А если он начнет в связи с этим «халявить», то погубит себя как профессионала. Такие вещи, как монументально-декоративное искусство, должны закладываться еще на стадии проектирования, а заказчики, будь то частное лицо или государство, должны понимать, что они это делают не на 10 лет, а на гораздо больший срок. И тогда они будут относиться к работам бережно, а не сносить, как это сейчас происходит в Новосибирске повсеместно. Почему сейчас разрушается монументальное советское наследие? Потому что мы за это не платили и не знаем, сколько все это стоило. А попробуй сегодня купить такую же смальту для мозаики — да на нее весь бюджет уйдет! Вот поэтому я потом и от росписей отказалась.
— Но что-то же должно было вас кормить в те времена?
— Проблема финансового кольца актуальна для всех художников. Нет денег — не можешь рисовать, не рисуешь — нет денег. Есть заказные работы — нет времени рисовать свое, а значит, свое не продаешь. Как это кольцо разорвать, я не знаю.

Сейчас у меня получается продавать свои творческие работы и делать заказные вещи или писать портреты.

— Как случается чаще: создавать свое и продавать или рисовать то, что хочет заказчик?
— Стараюсь, чтобы было по принципу: вы хотите заказать работу в моем стиле — я вам с удовольствием ее сделаю. Заказные работы могут получиться выхолощенными, в них не будет того волшебства, за которое стоит платить деньги.


Когда вы покупаете у художника картину, то покупаете вместе с ней энергию, что будет вас питать. Вы будете видеть ее каждый день и получать ответы на свои вопросы, вы будете вести диалог. И если хочется все это получить, то это должна быть вещь, которая родилась сама. Заказная работа выполняет декоративную функцию: вот у меня есть диван и пол — и нужна картина.


То же самое и с портретом. Когда человек хочет нарисовать портрет, то должен понимать, к какому художнику он обращается. Если просить художника нарисовать портрет в каком-то определенном стиле, то это будет уже насилие. И если он не откажется вас писать, то, скорее всего, выйдет плохая картина. Есть некое волшебство в том, как художник видит людей и отображает их на своих холстах.
— Много ли в Новосибирске желающих написать свой портрет в том стиле, в каком работает художник?
— Для меня Новосибирск — не основная территория продаж. Нередко меня специально возят, чтобы написать картину. Так было с Новокузнецком, Москвой. Причем все происходит благодаря сарафанному радио, потому что я совсем не занимаюсь своим продвижением. Я не умею себя продавать и не хочу знать, как это делать. Так же, как не умею водить машину и не хочу тратить свое время на обучение вождению. Хотя бывают ситуации, когда мне машина пригодилась бы — привезла бы наконец подрамники.
— Как у вас появилась серия «Мужчины и скотч»?
— Сама собой, у меня все так происходит. Никакого умысла не было, просто была изначально молчащая натура.
Ведь с натурой работать проблематично, люди все время разговаривают, и это очень неудобно. И однажды я обсуждала это с мужем, а он в шутку предложил заклеить натурщикам рот скотчем.

Как оказалось, скотч полностью меняет лицо, деформируя его, и пластически получается потрясающе интересная задача. Форма головы разбивается солнцем, у человека остается только взгляд, он попадает в иную — шоковую — ситуацию. Все меняются и становятся очень разными. Художники вообще первыми откликаются на изменения в обществе: не зря в последнее время появляются на полотнах стекающие фигуры, иногда у человека 5 ног или рук, движения смазанные. Это все ответы на нашу трансформацию в современном мире.
Планирую сделать выставку с этой серией работ. Всего сейчас получается 12 мужских портретов, и если я добавлю себя, то выйдет 13. Но сомневаюсь, нужен ли единственный женский портрет в эту мужскую компанию. Интересно, что работ с мужчинами у меня вообще очень мало, они менее контактны, и, как правило, это должен быть какой-то персонаж. С женщинами все гораздо проще, они прекрасны, их хочется рисовать.

Но я даже не представляю, смогла бы я нарисовать такую же серию с женщинами. Меня, наверное, «сожрали» бы. По работам «Мужчина и скотч» уже прошлась волна недовольства, но я стараюсь не обращать на это внимания, у меня есть задачи — я их решаю. Мое дело — выложить это на всеобщее обозрение и показать то, что я имею. Тут хорошо, что существуют социальные сети, потому что никаких денег не хватит регулярно устраивать выставки, тем более я стараюсь их за деньги не делать.

Евгения Шадрина-Шестакова: «И не мужчина, и скотч закончился»
А моя страница — это моя бесконечная выставка, мой дневник, который дает мне возможность отслеживать саму себя и получать реакцию извне.
— Серия картин со стаканом появилась раньше, чем «Мужчина и скотч»?
— Стакан появился в 2016 году, к сегодняшнему дню накрашено уже больше 100 холстов. Почти все из них разошлись в частные руки, но я продолжаю делать новые, эта серия для меня не закончилась.
— Хотя, казалось бы, это просто стакан. Здесь нет никакого тайного смысла? Почему стакан стал так востребован у людей?
— Когда зрителя ругают и говорят, что он не образован и его надо учить, то мне всегда это странно слышать. Я вижу другого зрителя.

Знаете, как еще говорят про людей? Серая масса. На каком расстоянии нужно находиться, чтобы сказать так про людей?! Когда я вижу много людей, то у меня крышу срывает от того, что они безумно разные. Понятно, что это моя специфика, как художника, я занимаюсь человеком, прежде всего, визуально. Но я действительно не могу находиться долгое время с большим количеством людей, потому что это бесконечно разные тексты, звуки, цепляюсь взглядом за каждый нос, надбровную дугу. Как можно про все это сказать «серая масса»?!

Поэтому про зрителя. Он приходит, смотрит на стакан, а там просто восторг от того, как на нем играет свет и отражается в воде. Я вообще всегда рисую только то, от чего сама испытываю восторг. Оказалось, что в этом предмете, стакане, он бесконечен. Можно смотреть на стакан каждые 10 минут, и он все время будет меняться. Этот визуальный текст словно молитва: всегда один и тот же, и всегда разный, потому что каждый вкладывает в него свой смысл. Добавьте к этому еще честность, потому что эту серию я не делаю на заказ. Данные стакана абсолютны — это спеченный песок, вода и солнце. В них нет того множества, которое может отвлечь, и зритель это слышит независимо от образования. У меня был шикарный вопрос на выставке в Доме ученых (Дом ученых СО РАН, расположен в новосибирском Академгородке. — М.Л.), где были на стене одни стаканы. Ко мне подошла взрослая женщина, взяла меня за руку и спросила: «Женя, чем вы моете эти стаканы? Они у вас так блестят!».
Это была моя вершина славы во всем ее проявлении! Потому что человек увидел эти предметы и принял мир таким, какой он есть — без вопросов о том, почему линия кривая или при чем здесь стаканы.

Поэтому со зрителем все в порядке. Единственное — не хватает связи между художником и зрителем: доступности информации и площадки для общения.
— На ваших полотнах также неизменно присутствуете вы и ваша дочь. В ваших картинах есть линии, которые прослеживаются постоянно…
— Когда проходит какое-то количество лет, то ты четко понимаешь, что человек в своей жизни все время «рассказывает» о себе в возрасте 13-16 лет. Это тот возраст, когда абсолютно каждый из нас делает свое открытие. У каждого из нас постоянно звучит этот рассказ в различных интерпретациях, как фуга Баха.

У меня было больше 15 персональных выставок, анализируя их, я поняла, что есть несколько тем, которыми я занимаюсь — и это хорошо. Мне не нужны новые или разные предметы, мне еще мои не надоели. Это как отношения с человеком: можно пообщаться 10 минут — и на этом закончить, а можно всю жизнь — и не устать.

Я читаю людей, и этот текст для меня бесконечно интересен, я не перестаю восхищаться и одновременно ужасаться человеком. Если поразмыслить, как мы устроены, то окажется, что мы совершенно контрастные по своей сущности. При темном освещении человек один, при ярком — другой, встретил знакомого — улыбнулся, надел красную кофту — изменился.

То, что я постоянно рисую дочку, вполне естественно для меня, ведь я ее родила, вижу ее каждый день и не перестаю восторгаться, потому что люблю. Если честно, то я просто рисую, что вижу. Были бы у меня за окном морские пейзажи, то рисовала бы их.
Поделитесь своим мнением:
Made on
Tilda